![[personal profile]](https://www.dreamwidth.org/img/silk/identity/user.png){kind=small}
raf_sh
Уоллес Стивенс
Сумма философии
(лекция в Чикагском университете, 16 ноября 1951 г.)
Часто случается, что философские концепции поэтичны. Поэтому я посчитал, что вы можете найти привлекательным рассмотрение поэтической природы хотя бы нескольких философских идей. Мне приходит в голову несколько таких идей, поэтических по сути – как, например, концепция бесконечности мироздания. Но когда я написал письмо Жану Валю – и поэту и философу в одном лице – об идеях, поэтических по сути, он не замедлил с ответом: идей, поэтических по сути, не существует, ибо поэтическая природа любой идеи зависит от того мышления, через который данная идея проходит. Это столь же верно по отношению к поэтическим аспектам природы, как и по отношению к поэтическим аспектам идей. Солнце восходит и садится ежедневно, и всё же это возбуждает лишь в немногих (да и в них нечасто) чувство космичности пространства. Однако идея бесконечности мироздания, которая есть то же самое, что чувство космичности пространства – это идея, которую мы с охотой принимаем в качестве "поэтической по сути" даже тогда, когда она вообще ничего не значит – так же как мы с охотой принимаем восход и закат солнца поэтическими по сути, пусть и в тот момент, когда мы к ним совершенно равнодушны. Идея бесконечности мира – идея поэтическая, так как она придает воображению внезапный импульс. Бруно, ставший глашатаем теории Коперника, говорил:
Таковым знанием мы освобождаемся от цепей теснейшего заключения и обретаем свободу странствий в империи более величественной; мы избавляемся от пределов, положенных предрассудками, и их нищеты – ради неисчислимых богатств бесконечного пространства – полей столь плодородных и миров прекраснейших … Нет основания верить, что в какой-нибудь части мира отсутствует душа, жизнь, чувство и природное строение. Из существования этого бесконечного Всего, полного красоты и величия, огромных миров, что кружатся над нами в виду искрящейся звёздной пыли, мы можем заключить, что существует бесчисленное множество созданий, огромное их количество, которые, каждое в своей степени, отражают величие, мудрость и великолепие божественной красоты… Имеется лишь одно небесное протяжение, где звезды воспевают нерушимую гармонию.
Если это философия семнадцатого века, то она равным образом является и поэзией семнадцатого века. Можно понять, почему Виктор Гюго сказал в своё время, что теперь звёзды в поэзии неупоминаемы. Это примечание также иллюстрирует мысль Жана Валя: поэтично то, что разум воспринимает поэтичным.
I
Чтобы определить, что именно подразумевается под поэтической природой философских концепций, будет полезным поговорить о нескольких предметах, которые быть таковыми не подразумеваются. Одним из таких предметов является поэтический способ мышления самих философов. В данный момент я не обращаюсь к поэтическому способу писания, как например, в случае Платона или, в новые времена, Ницше или, скажем, Бергсона. Имеется поэтический стиль или способ мышления. Естественный способ мышления поэта – образами, причем вместе с образами речевыми это включает примеры, иллюстрации и параллельные случаи вообще. Возьмем, например, Лейбница. Следующий пассаж из «Теодицеи» Лейбница [? «О глубинном происхождении вещей»] есть свод образов:
Мы знакомы с очень небольшой частью вечности, которая является неизмеримой в своем протяжении… Тем не менее из столь пренебрежимого опыта мы торопливо судим о неизмеримом и вечном – подобно человеку, рожденному и взращенному в тюрьме или, например, в подземных соляных шахтах Сарматии, который должен думать, что в мире не бывает света иного, чем от тусклого светильника – едва достаточного, чтобы дать возможность сделать несколько шагов. Если смотреть на прекрасную картину, закрыв ее всю, кроме очень небольшой части, что представится вашему взгляду… кроме перемешанной массы красок, уложенных без отбора и мастерства?.. Подобен зрению в живописи и слух в музыке. Одаренные композиторы очень часто подмешивают диссонансы к гармониям, как бы… поддразнивая слушателя, который начинает беспокоиться, что же всё-таки произойдет, и получает сугубое удовольствие, когда всё, наконец, приходит в порядок; (точно так, как)… мы наслаждаемся при виде опасности, присущей представлениям на канате или танцам с саблями; и как мы сами притворно полу-выпускаем малыша из рук, вроде бы намереваясь бросить его – подобно обезьяне, которая унесла Христьерна, короля Дании, еще в пеленах, и, порезвившись, смирила затем всеобщий ужас, возвратив младенца невредимым в колыбель.
Мы связываем имя Лейбница с его «Монадологией». Он утверждал, что действительность состоит из монад, подобно пчёлам, прилепившимся к ветке, хотя для него и сама ветка была просто еще одним набором монад. Бертран Рассел сказал, что монады Лейбница – это божества. Так, монада за монадой, путем грандиозного объединения, он достигал Бога. Концепция этого монадического творения кажется разочаровывающим продуктом поэтической неудачи. Лейбниц мыслил, как поэт, но во всём этом было что-то слишком систематичное. Ему недоставало энтузиазма Бруно. Имеются люди, считающие мир монад поэтичным. Определенно, эта идея преобразует действительность. Более того, пользуясь системой монад, мы в конце концов приходим к человеку, который не только человек, но также и море, и гора – и к Богу, который не только всё это вместе – и человек, и море, и гора, но также и Бог. И всё же этой идее, кажется, совершенно недостает сколько-нибудь ясного величия. Лейбниц был поэтом без озарения. Имеет смысл оставить его на время, ибо, будучи вполне оснащен поэтически, он ни разу не выказал характерных для поэта всплесков совершенства. Возможно, это следствие того, что он был сконцентрирован на выражении чего-то иного, и желал, чтобы его словесные образы были сколь возможно доступны пониманию ради этого иного. Имеет смысл оставить его, поскольку он – представитель целого сообщества: философ, боящийся украшений. Люди, занятые освещением затемненного, вполне могут ужаснуться при виде метафоры. Но для того сообщества, которое имею в виду я, метафора есть вещь врожденная и неизбежная, оно решает пользоваться метафорами безоглядно, оно мыслит, исходя из изобилия. Склонность к метафоре не может быть скрыта выбором метафоры; и нельзя избавиться от мысли, что наличие дисциплины есть не меньшая бесцеремонность, чем ее отсутствие, и, в случае человека с истинным даром, оно обезоруживает и разрушает. Для сравнения мышления философа с мышлением поэта, сравните силу изобразительности пассажа о сходстве напряжения, создаваемого композитором, и напряжения, создаваемого канатоходцем – с силой изобразительности, употребленной Джоветтом в его вступлении к «Федону» [один из диалогов Платона]:
Относится ли душа к телу, как взгляд к глазам, или же как лодочник к лодке своей?
Поэты и философы зачастую мыслят сходно, и об этом мы ещё поговорим.
... (продолжение, возможно, последует)
