raf_sh

Из области совпадений

Начнем с цитаты.

"...Но только когда рекой полилась мальвазия, осмелился Орландо перейти к теме, которую, увы, не мог не считать еще более важной, чем Грины или коровы, а именно к священному предмету поэзии. Едва было произнесено это слово, глаза поэта загорелись; он отбросил заемные повадки благородного господина, стукнул рюмкой об стол и разразился такой длинной, путаной, пылкой и горькой повестью, каких Орландо не слыхивал иначе, как из уст обманутой женщины, — об одной своей пьесе, о другом поэте, об одном критике. Что же до существа самой поэзии, Орландо уловил только, что продавать ее труднее, чем прозу, и строчки хотя и короче, их дольше писать. Так разговор шел с бесконечными ответвлениями, покуда Орландо не отважился намекнуть, что и сам он, грешный, имеет дерзость писать, — но тут поэт вскочил со стула."

Вирджиния Вульф «Орландо», перевод Елены Суриц

Как же отплатил маститый лондонский литератор Ник Грин юному, знатному и богатому хозяину за шесть недель быстро надоевшей роскоши, за доверчивую просьбу аристократа ознакомиться с его трагедией «Смерть Геракла» — и за выпрошенный, обещаный (и последовавший) немалый ежеквартальный пенсион?

"...Тема напрашивалась сама. Благородный лорд у себя дома. «В гостях в поместье у вельможи» — так как-нибудь будет называться его поэма. Схватив перо, которым сынишка щекотал кошке ухо, и вонзив его в служившую чернильницей рюмку для яйца, Грин тотчас настрочил вдохновенную сатиру. Она была столь меткой, что ни у кого не могло явиться сомнений, что разделываемый в ней лорд — это Орландо; интимнейшие его замечания и сокровеннейшие поступки, его порывы и прихоти, самый цвет волос и манера на иноземный лад раскатывать «эр» — все было представлено публике. Если же сомнения все-таки могли зародиться, Грин их рассеивал, вводя в текст, почти без камуфляжа, отрывки из этой аристократической трагедии «Смерть Геракла», которую он, в точности как и ожидал, нашел напыщенной и многословной донельзя.

Памфлет, тотчас выдержав несколько изданий и оправдав затраты миссис Грин на десятые роды, вскоре был препровожден друзьями, всегда пекущимися о подобных материях, самому Орландо. Прочитав его со смертельным самообладанием от начала и до конца, он позвонил лакею, протянул ему сей документ на кончике каминных щипцов, приказал как можно глубже засунуть его в самую зловонную помойку поместья."

(там же)

Но — что-то нам напоминает сей эпизод из виртуального XVII века. Да, вот это: Александр Сергеевич Пушкин в гостях у князя Николая Борисовича Юсупова, 1830 г., век XIX. И соответствующая ода «К вельможе». Хотя Пушкин — пусть происходивший сам из обедневшей родовой знати, как и Грин — избрал совсем другой разворот своему вдохновению:

"От северных оков освобождая мир,
Лишь только на поля, струясь, дохнет зефир,
Лишь только первая позеленеет липа,
К тебе, приветливый потомок Аристиппа,
К тебе явлюся я; увижу сей дворец,
Где циркуль зодчего, палитра и резец
Ученой прихоти твоей повиновались
И вдохновенные в волшебстве состязались.

Ты понял жизни цель: счастливый человек,
Для жизни ты живешь. Свой долгий ясный век
Еще ты смолоду умно разнообразил,
Искал возможного, умеренно проказил;
Чредою шли к тебе забавы и чины..."

(см. http://www.rvb.ru/pushkin/01text/01versus/0423_36/1830/0530.htm)

Впрочем, дело Николаса Грина и в этом случае не осталось без сторонника — на купеческой стороне — хотя самого и не бывшего завсегдатаем усадьбы в Архангельском. Николай Полевой в приложении к «Московскому Телеграфу» поместил памфлет «Утро в кабинете знатного барина» (ср. «В гостях в поместье у вельможи»), где крепко попенял поэту за подхалимаж и низкопоклонство.

История известная. Поднялся литературный шум, аристократы перессорились с демократами, Боратынский выдал на гора две эпиграммы (хотя В. Л. Пушкин написал П. А. Вяземскому: "От Полевого житья нет. Читал ли ты Утро в Кабинете Знатного Барина? Князь Юсупов обруган, да и племяннику моему достается от злого и бранчливого журналиста. Его проучить должно не эпиграммами, а чем-нибудь другим."), вмешалась верховная власть — чтимый в веках цензор С. Глинка потерял место, в деле на Полевого в III Отделении прибавилось довольно материалу (через четыре года неодобрительная рецензия на верноподданическую пьесу Н. Кукольника «Рука Всевышнего Отечество спасла» и вовсе угробила «Московский Телеграф»).

Но вот что интересно: как раз перед описанным Вирджинией В. знакомством Орландо и Николаса роковой любовницей Орландо была юная русская аристократка, прибывшая с посольством России в Лондон. А в оде Пушкина читаем как бы зеркальное:

"...Но Лондон звал твое внимание. Твой взор
Прилежно разобрал сей двойственный собор:
Здесь натиск пламенный, а там отпор суровый,
Пружины смелые гражданственности новой.

Скучая, может быть, над Темзою скупой,
Ты думал дале плыть..."

Между прочим, Николас Грин ("Зеленый") как-то рифмуется именем с Николаем Полевым.

И вот, о русской метрессе: "...Орландо и Саша, как он прозвал ее для краткости и еще потому, что так звали белого русского песца, который был у него в детстве..."

И вот еще: любовное приключение Орландо и "Саши" закончилось сценой, почти зеркальной к известной нам по одной из "повестей Белкина" под названием «Метель». Сговор молодых, попытка зимнего бегства с использованием лошадей, неудача первоначального замысла... Только там вмешалась вьюга, а здесь, напротив, резкое потепление и ливень. Ну и намерения прекрасной половины были, как выяснилось, различными.

Заодно напомним, что сама Вирджиния В. со знанием дела писала об Аксакове, Тургеневе, Толстом, Достоевском, Чехове...

Да и Пушкин знавал семью Вульфов, соседей своих по Тригорскому...

Такие дела. Но — подзамкнем цепочку. Набоков В. В., беззаветный поклонник Пушкина и в известном смысле "англоман", по словам Зинаиды Шаховской написал ей в 1933 г. о романе «Орландо»: "Это образец первоклассной пошлятины".