raf_sh

Есть поэты, которым воистину "дано". И можно рассказывать о них что угодно, писать какие угодно воспоминания, книги, статьи и монографии, зачем-то пытаясь доказать очевидное — что они тоже ходили по земле, а то и по навозу, ели-пили-курили (иногда не свое), говорили гадости или пошлости, были тщеславны, или злопамятны, или трусливы. Клевета-не-клевета, верить-не-верить, прощать-не-прощать... Эти ромашки не для нас, хотя немаскируемая отдушка — клеветы и зависти к дару — неотвязно преследует при чтении подобных сочинений. А для нас — та магия, что не воспроизводима никакими потливыми умами, то волшебство вольной, прекрасной, личной, провидческой речи, что не объяснят и не отменят, покачиваясь на своих гниловатых котурнах, ловцы воображаемо восхищенных взглядов воображаемо многочисленной толпы.

Анна Андреевна Ахматова

11 (23) июня 1889, Одесса — 5 марта 1966, Домодедово

Смуглый отрок бродил по аллеям,
У озерных грустил берегов,
И столетие мы лелеем
Еле слышный шелест шагов.

Иглы сосен густо и колко
Устилают низкие пни...
Здесь лежала его треуголка
И растрепанный том Парни.

24 сентября 1911, Царское Село

Привольем пахнет дикий мед,
Пыль - солнечным лучом,
Фиалкою - девичий рот,
А золото - ничем.
Водою пахнет резеда,
И яблоком - любовь.
Но мы узнали навсегда,
Что кровью пахнет только кровь...

И напрасно наместник Рима
Мыл руки пред всем народом,
Под зловещие крики черни;
И шотландская королева
Напрасно с узких ладоней
Стирала красные брызги
В душном мраке царского дома...

1934, Ленинград

И город весь стоит оледенелый.
Как под стеклом деревья, стены, снег.
По хрусталям я прохожу несмело.
Узорных санок так неверен бег.
А над Петром воронежским – вороны,
Да тополя, и свод светло-зелёный,
Размытый, мутный, в солнечной пыли,
И Куликовской битвой веют склоны
Могучей, победительной земли.
И тополя, как сдвинутые чаши,
Над нами сразу зазвенят сильней,
Как будто пьют за ликованье наше
На брачном пире тысячи гостей.

А в комнате опального поэта
Дежурят страх и Муза в свой черёд.
И ночь идёт,
Которая не ведает рассвета.

4 марта 1936

Вот это я тебе взамен могильных роз,
Взамен кадильного куренья;
Ты так сурово жил и до конца донес
Великолепное презренье.

Ты пил вино, ты, как никто, шутил
И в душных стенах задыхался,
И гостью страшную ты сам к себе впустил
И с ней наедине остался.

И нет тебя, и все вокруг молчит
О скорбной и высокой жизни,
Лишь голос мой, как флейта, прозвучит
И на твоей безмолвной тризне.

О, кто поверить смел, что полоумной мне,
Мне, плакальщице дней погибших,
Мне, тлеющей на медленном огне,
Всех потерявшей, все забывшей, -

Придется поминать того, кто, полный сил,
И светлых замыслов, и воли,
Как будто бы вчера со мною говорил,
Скрывая дрожь предсмертной боли.

Mарт 1940, Фонтанный Дом